«Меня восхищает система переноса генов». Физиолог Ольга Шестова о Нобелевской премии и новых открытиях

Ежегодно мы узнаем о том, кто получил Нобелевскую премию в области медицины. Но мало кто понимает, что будет значить очередное открытие для обычного пациента. О практическом значений величайших научных прорывов мы поговорили с физиологом и просветителем Ольгой Шестовой, одним из авторов книги «30 Нобелевских премий. Открытия, изменившие медицину».

Как вы относитесь к критике работы Нобелевского комитета? Всегда ли справедлив их выбор?

Да, любые премии присуждаются людьми, а людям свойственно ошибаться. Чтобы свести к минимуму вероятность ошибки, существует целая процедура отбора претендентов на Нобелевскую премию. Нобелевский комитет при Королевском Каролинской медико-хирургическом институте, присуждающем премию по физиологии или медицине, представляет право выдвигать до 300 кандидатов. За год до присуждения он рассылает тысячам экспертов со всего мира запросы на номинирование. После тщательной подготовительной работы нобелевский комитет передает свои рекомендации в институт, который присуждает награды на ассамблее. При этом не обходится без накладок. Например, по общему мнению биологического и медицинского сообщества, которое озвучил профессор Майкл Фоссел, премию за открытие теломеразы должен был бы получить российский ученый Алексей Оловников. Но эта премия в 2009 году была присуждена Джему Шостаку, Кэрол Грейдер и Элизабет Блэкберн, а Оловников в число лауреатов не вошел, хотя именно его блестящая идея легла в основу их экспериментальных исследований. Так что человеческий фактор исключить не получается.

Почему существует большой временной промежуток между совершением открытия и награждением Нобелевским комитетом?

Этот промежуток действительно существует и может длиться десятки лет. Ёсинори Осуми открыл генные механизмы аутофагоцитоза в 90-х годах, а премию ему присудили в 2016 году. Разница практически в 26 лет! Это делается для того, чтобы открытие подтвердило свою жизнеспособность. На его основе должны родиться новые направления в лечении, заболеваний, актуальных для человечества. Открытие аутофагоцитоза, его усиления на низкопитательных средах дает толчок для разработки новых направлении и лечении болезни Паркинсона, онкологических заболеваний. Актуальность открытия должна быть подтверждена на людях, на улучшении качества их жизни. Именно поэтому создан люфт в несколько этажей между открытием и присуждением Нобелевской премии.

Когда мы видим сообщение в новостях «Ученые открыли лекарство, помогающее при СМА», мы сразу думаем о том, как много времени пройдет от «ученые открыли» до «обычный человек может купить в аптеке»? От чего это зависит?

Есть совершенно четкий путь открытия лекарства от молекулы до аптечного прилавка. Ведь сначала испытывают много разных молекул. Потом, вдруг одна из них оказывается эффективной при том заболевании, от которого искали средство. В самом начале своей научной карьеры, например, я принимала участие в испытании новых противолейкозных препаратов. Химики передавали нам разработанное с предполагаемой лечебной активностью, а мы вводили его мышам с экспериментальным лимфолейкозом P-388 в тех количествах, которое могло оказать лечебное действие.

Как происходит эксперимент? Животные делятся на группы, по 20 в клетках. Одни остаются без лечения, двум другим дают определенные дозу: одной группе – полулетальную, другим - лечебную. Смотрим, что происходит, как быстро наступает смерть или излечение у каждой группы. Далее мы исследуем кровь, другие физиологические параметры, оценивая эффект от лечения и возможный вред, который наносит лекарство различным органам. Потому что любое лекарство имеет две грани – лечение и вред. Когда врач назначает препарат, он обязательно взвешивает соотношение «польза и риск». Если мы видим, что польза больше вреда, начинается этап клинических испытаний. Набирается группа добровольцев, людей, которым не помогло уже существующее лечение. Их предупреждают, что они включены в экспериментальную группу и с их согласие проводят слепое исследование. При двойном слепом исследовании ни врач, ни больной не знают, что получает пациент: плацебо, уже существующее лекарство или новый препарат. Такое двойное слепое рандомизированное исследование считается правильным дизайном в доказательной медицине.

Если новое лекарство показывает положительный эффект, запускаются более широкие клинические испытания.

От молекулы до лекарства из аптеки может пройти не менее пяти лет, и будет потрачено более миллиарда долларов. Такой сложный, очень дорогий и нелегкий путь от найденной молекулы до лекарства в аптеке.

Сейчас есть ощущение, что самой модной наукой стала генетика, и идея редактирования генома. Открытия последних лет приближают нас к мысли о том, что всего через несколько поколений мы не будем знать многих болезней. Или это утопия?

Такая надежда есть, и она совершенно четкая, связана с системой CRISPR, переноса генов. Меня она восхищает. Я - классический биолог, во времена, когда я получала образование и занималась научной деятельностью, такого нельзя было даже предположить. Иногда мы говорим, что медицина может не все, медицина идет медленными шагами. Когда я занималась лейкозами, от определенных видов этого заболевания дети умирали в 80% случаев. Сейчас эти же нозологии лишь в 20% случаев имеют неблагоприятный исход, цифры поменялись местами. Когда я это вижу, у меня есть надежда, что будет прорыв: уже существуют примеры успешного внутриутробного редактирования генома.

В генетике за последние десятилетия произошли огромные прорывы. Начало этому положило ключевое событие молекулярной биологии ХХ века -- открытие двойной спирали ДНК, за которое Фрэнсис Крик, Джеймс Уотсон и Морис Уилкинс получили нобелевскую премию в 1962 году. Далее в этой области было получено целых 5 нобелевских премий, одна из которых, связанная с расшифровкой генетического кода, привела к разработке методов секвенирования генома. Оно открыло перспективы обнаружения потенциально «опасных» участков ДНК и реальную оценку рисков заболевания. Например, если анализ показал наличие гена, отвечающего за рак молочной железы BRCA сейчас его носителю требуется по крайней мере более тщательней мониторинг. У Анджелины Джоли риск заболеть раком груди составлял 78-80%: отягощённый семейный анамнез, присутствие этого гена в собственном геноме. Возможно, это оправдывает тот радикальный способ, на который она пошла, – удаление груди. Без генной диагностики ее судьба могла сложиться по-другому. Дальнейшие наши надежды связаны с открытием Вернера Арбера, Даниела Натанса и Хамилтона Смитана, положивших начало генной инженерии. Если наши надежды на нее оправдаются, таким людям, как Анжелина, возможно, не придется идти на радикальные операции.

Новости

Открывается новый проект «Альпина.Дома». Встречи с авторами в прямом эфире

06.04.2020, 10:45

Мы открываем новый проект «Альпина.Дома». «Альпина.Дома» — это прямые эфиры с авторами «Альпина нон-фикшн», «Альпина...

Рецензии

Видео

Павел Подкосов рассказывает о главных книжных новинках весны 2020

Главред издательства «Альпина нон-фикшн» Павел Подкосов рассказывает о главных книгах весны 2020.